Так уж вышло, что в этом году у нас у всех случилась вынужденная прививка любви к родине и путешествиям по ней. И это даже хорошо — ведь, кажется, мы стали забывать, как она удивительна. Мои первые путешествия были именно по России и по Беларуси. И я решила вспомнить, как всё начиналось.


В моем детстве — в те самые лютые девяностые и в какое-то неоднозначное начало нулевых — путешествовать было не то чтобы немодно. Это было почти недоступно обычным людям. Вылазки по выходным на электричке в Москву из подмосковного Долгопрудного, где мы тогда жили с семьей, и поездки на машине к бабушке в чувашскую деревню на всё лето — не в счет.

Все мои первые путешествия куда-то дальше, чем за тысячу километров от дома, были с папой. Тогда же сложился мой стиль путешествий, если так можно сказать: долгие (но при этом часто спонтанные), вдумчивые поездки, где есть время и на полежать-порефлексировать, и на посмотреть как можно больше, и на пообщаться с местными, и на вкусно поесть и попить — уж это папа умеет.

Кавказ

Я хорошо помню свое первое настоящее путешествие. Мне было что-то около 12 лет, и мы с папой поехали в Железноводск. Он тогда был подполковником милиции, и ему выдали путевки в санаторий, в Кавминводы.

Дорога для меня была событием века, и я каждое свое перемещение на поезде транслировала смсками всем своим одноклассницам, у которых тогда были телефоны. «Проехали Рязань». Через четыре часа: «Мы в Воронеже». И так больше суток. Наверное, получать такие смс, пока ты делаешь упражнение по русскому на тему «Обособление деепричастного оборота», бесило так же, как сейчас смотреть тысячные за день сторис откуда-нибудь с Карибского бассейна, пока ты в офисе сидишь с открытым в аутлуке письмом «Re: Re: Re: Re: Правочки».

Но у меня такой глупости было оправдание — мне было 12.

Для меня всё было в новинку и оттого немножечко дико. Дико то, как березы, мелькавшие в окнах поезда, сменялись какими-то вязами, тополями и другими неведомыми деревьями. То, как на станциях бабушки продавали носки, горячие пирожки с капустой-мясом и хрустальные сервизы — дома в серванте у нас было уже штук 5 таких непочатых, ведь папа каждый год ездил «на воды». То, как ловко проводники балансируют по трясущемуся вагону с тремя кружками горячего чая в подстаканниках.

Единственное было привычным — папа всегда на остановках уходит куда-то: за газетой, за рыбкой к пиву или просто прогуляться на перроне. И всегда чуть не опаздывает (а один раз даже опоздал). Вот и в той поездке было так же — поезд через 2 минуты отправляется, а его всё нет. А это, знаете, даже страшнее, чем когда мама оставила тебя одного на кассе, а сама ушла, а очередь неумолимо приближается к тебе, а ее всё нет.

Был апрель, но я на каждой остановке выходила в тапочках на босу ногу и в футболке. Пахло настоящей южной весной, а сквозь дребезжащий голос тетки, объявляющей о прибытии и отправлении поездов на вокзале, можно было расслышать щебетание птичек. Наверное, из всей нашей поездки мне больше всего запомнилась именно дорога.

Мы доехали до Кисловодска, а оттуда — до Железноводска, где жили в санатории три недели. Всё как полагается: эталонный постсоветский бальнеологический курорт и эталонный постсоветский ведомственный санаторий, где куцеватые номера, каша, белый хлеб и кусочек масла на блюдечке на завтрак, грязевые и минеральный ванны как лечение, а вечером — танцы. Танцы, правда, очень колоритные — с необъятными, поголовно пергидролевыми женщинами в шерстяных шалях, до умиления добрыми кавказцами и лезгинкой.

Сейчас я оглядываюсь на те три недели на Кавказе и понимаю, что они были почти идеальным путешествием.

Каждое утро мы выходили на пробежку или просто прогуливались по терренкуру, держа в руках специальные кружки с носиком для минеральной воды — моя была в виде обезьянки.

Мы добегали или доходили в гору до бювета и пропускали по кружечке-другой горячей минеральной воды, бьющей прямо из источника. Мы много гуляли, поднимались пешком на вершину горы Бештау (а это 1400 метров), играли в настольный теннис, пили кислородные коктейли, брали горные велосипеды и гоняли по склонам.

Еще мы много ездили. Были горные ущелья, кабардино-балкарские деревни, карачаево-черкесские деревни, заснеженные пики Эльбруса, первая в моей жизни канатка, толпы сноубордистов, шашлык на высоте больше 3 тысяч метров, резвые горные реки, ослепительные склоны Домбая, вторая в моей жизни канатка, лермонтовские места, подножие горы Машук, Пятигорск со своим Провалом, Ессентуки, Минеральные Воды, Кисловодск со своей Нарзанной галереей, Бюветом №5 и Курортным залом, где когда-то танцевала Айседора Дункан, пел Федор Шаляпин и играл на фортепиано Сергей Рахманинов.

Я как раз тогда дочитала «Героя нашего времени» и, бродя по всем этим бюветам, больше похожим на музеи, и по паркам с акациями и тенистыми аллеями, я чувствовала себя Княжной Мери на минималках — не хватало только какого-нибудь кружевного зонтика.

Через три недели «на водах» я уже на раз-два умела на вкус различать «Нарзан», «Славяновскую», «Ессентуки-4» и «Ессентуки-17».

Минск

Через пару лет случился Минск. Это город юности моих родителей, а потому он для меня всегда был опутан неким флером советской непорочной романтики, который навевали их теплые рассказы. Здесь они жили после свадьбы, здесь у них появился первый из четверых детей, здесь учился папа в Минской высшей школе МВД СССР. Тогда, в 2006-м, было двадцатилетие его выпуска, и папа взял нас с сестрой с собой в Минск.

Минск нулевых показался мне таким добрым, солнечным — прямо как со старой советской открытки.

Сейчас бы сказали, что у него крутой вайб.

Почему-то для меня это была поездка-пэтчворк: в памяти остались только какие-то обрывки дней, которые сплелись в не слишком стройный ряд. А жаль. Помню Красный костел — это был первый католический храм в моей жизни, и я была очень удивлена, что в церкви можно сидеть, а не только терпеть и страдать. Помню полупустое метро, помню милых старушек, которые улыбались и что-то там бормотали па-беларуску. Помню граненое здание минской библиотеки, которое мерцало в сумерках, набережную Свислочи и шкварки на кухне друзей нашей семьи.

А еще я помню подземный торговый центр «Столица». В стране, которая только-только начала выбираться из совково-конструктивистского пепла (и я сейчас не только про Беларусь), он казался мне просто киберпанком того времени. Помню магазины бытовой техники, в которой всё продавалось в долларах, и майку в «Терранове», которую я купила тогда за 115 тысяч рублей.

Мне было 14, и больше, чем поесть в «Макдональдсе», мне всегда хотелось только спать. Поэтому, когда нас разбудили в 4 утра и заставили тащиться на ж/д-вокзал, внутреннее возмущение было максимальным. Но скоро я поняла, что оно того стоило — Беловежская пуща, зубры и олени где-то вдалеке, гигантский можжевельник и резиденция Деда Мороза посреди лета. В какой-то из дней — Линия Сталина. Потом — Брест, мемориал, разрушенные стены, Тереспольские ворота, резные башенки, цитадель. И фасад, на котором, как шрамы, врезаны следы пушечных выстрелов и нашей общей истории заодно.

Краснодарский край

А это было мое первое море. Наверное, год 2009-й. Мне было не с чем сравнивать, но даже тогда мне что-то подсказывало, что где-то в мире есть море и попрекраснее, чем здесь.

Сначала был Краснодар. Зоопарк, улица Красная, первый полноценный шопинг без рыночных картонок и «сейчас еще посмотрим, потом сюда вернемся». Трамваи, тепло и казаки в парке. Торговый дом, где когда-то тусовались Славик и Димон. Чудесный город.

Потом был трехнедельный Туапсе. Такси от вокзала, мой первый серпантин, а на соседнем сиденье — 5-летний мальчик-попутчик, которого стошнило на ближайшем же повороте.

Мы опять были в санатории, но на этот раз не было почти ничего советского. Было больше похоже на четырехзвездочный Египет — с едой от пуза, уютным садом, пальмами. Только до моря идти дальше. Тогда папа уже был полковником, и нам достался двухкомнатный полулюкс с огромным балконом.

Мы ездили в Джугбу, Лоо, Адлер, Сочи. Гуляли по набережным. Два дня ходили по дендрарию и кормили белок. Ездили на Красную поляну до того, как это стало мейнстримом.

А еще папа часто уезжал к друзьям на несколько дней. И мне оставалось одно — есть чурчхеллу, ходить на гидромассаж, днем загорать (и это в апреле), а теплыми вечерами сидеть на огромном балконе и думать о жизни. О том, что через год сдавать ЕГЭ, через шесть — заканчивать институт и идти работать, через десять — выходить замуж. Вот только когда жить — непонятно.

Но жизнь оказалась намного прекраснее, чем я себе тогда нафантазировала.

(Visited 41 times, 1 visits today)

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *